{{$root.pageTitleShort}}

«Я не жертва»

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам о драме жизни художника в Чечне? Могу вас огорчить, этого не будет, — Аслан Гайсумов о «тошнотворной циничности» навязанного ему образа
1271

Аслан Гайсумов известен как самый молодой автор, чья работа — инсталляция «Элиминация» — хранится в коллекции «Эрмитажа». Искусствоведы называют его метод «критической оптикой» и пишут, что он исследует, каким образом видоизменяется культура и культурное наследие в зоне военных конфликтов.

Аслан родился в Чечне, учился в Москве, выставлялся в Антверпене, Лондоне, Пекине, Венеции, Грозном. Одну из его работ — «Номера» — сейчас можно посмотреть в московском «Гараже», где проходит Триеннале российского современного искусства.

«Мы не „пережили“ войну в Чечне»

— Вы категорически отказываетесь говорить о семье, о войне и о детстве — не последних составляющих в жизни любого художника. Но вас наверняка часто спрашивают об этом, потому что это очень простые вопросы, но и очень важные. Вы хотите отделить художника Гайсумова от Гайсумова — человека? Или подобная таинственность — необходимая часть имиджа?

— Семья — это личное дело каждого, и там нет ничего, что представляется мне возможным для обсуждения в этом интервью. Да, некоторые мои работы частично связаны с историей моей семьи — на уровне концепции и общих мыслей, но эти работы не обо мне или моей семье, они — о чем-то большем.

— Все, что я хочу сказать, есть в самой работе и в экспликации рядом, остальное — лишнее.

Я не жертва, и я не рассказываю историю жертв.

Вы хотите, чтобы я рассказал вам о драме жизни художника в Чечне?

Могу вас огорчить, этого не будет.

Мое поколение выросло в условиях насилия и постоянной угрозы для жизни, в аду, устроенном в Чечне. Как вы понимаете, это не могло не отразиться на том, что я делаю, и вообще на самом устройстве моей личности. Одна из главных линий моих работ — это война, но с многочисленными отсылками к другим аспектам жизни. Я прекрасно понимаю: именно война будет основной темой интервью со мной, но чаще всего так происходит не потому, что это важно обсудить, а потому, что эта тема хорошо продается. О разных вещах можно говорить по-разному.

— Вы не хотите, чтобы вас рассматривали как «мальчика из Чечни, пережившего войну», но посмотрите на слова о войне, которые написаны возле вашего портрета у входа в «Гараж». Эта тема все равно будет эксплуатироваться — если не вами, то кураторами выставки. Как вы думаете «отойти» от сложившегося образа?

— Мы не «пережили» войну в Чечне, мы выжили и пытаемся пережить ее сейчас. И вопрос в том, как это сделать в условиях, когда травмы одного конфликта накладываются на другой.

Когда занимаешься определенного круга вопросами, то оказываешься в некой тематической коробке, откуда тебя вытаскивают, показывают и кладут обратно. Иногда еще плотно закрывают крышку, чтобы ты там помучился и желательно сдох молодым и гениальным.

Так я вот вышел из этой коробки и сжег ее. У меня нет образа, который вы мне навязали и эксплуатируете: сентиментальный рассказ о бедном чеченском мальчике, прошедшем войну и жизнь в лагерях и в награду за это делающем успешную художественную карьеру.

Этот образ банализирован, тошнотворно циничен и иногда мало соответствует реальности.

По поводу «эксплуатации темы» — пока я чувствую от кураторов выставки только бесконечную поддержку.

— Вы не любите давать интервью?

— Я не люблю давать интервью, потому что все равно все твои слова переписывают так, что потом не можешь их узнать или узнаёшь о себе что-то совсем новое. Но раз мы начали…

«Московский зритель довольно равнодушен»

— В Антверпене у вас была персональная выставка. Как вы сами наблюдаете свою эволюцию? От объектов к видео, от видео к чему? Современное искусство все больше использует технические новинки.

— Выставка People of No Consequence в Музее современного искусства MHKA в Антверпене была огромной ступенью и для меня лично, и для моей профессиональной жизни. Мы работали с куратором Андреасом Крюгером над этим проектом больше года. Мы показывали три работы — две новые и одну старую, 2015 года.

Я использую не так много материалов и технологий, предпочитаю простоту формы. Но эти переходы от объекта к видео, от видео к фотографии, от фотографии к рисунку происходят постоянно, и каждый раз появляется что-то новое.

— То есть постоянно осваиваете новые технологии?

— У меня есть желание учиться. Вот сейчас я работаю над съемками своего первого короткометражного фильма. Мы с оператором Дмитрием Махометом только что закончили экспериментальные съемки, в ходе которых опробовали новую технику. Я стараюсь, чтобы каждый мой проект и каждая выставка становились новым этапом в моем развитии и обучении. Мне не очень интересно делать по двадцать выставок в год. Пусть будет одна, но стоящая.

— Давайте про ваше участие в триеннале «Гаража» поговорим. Какой отклик вы ждете от публики?

— Публика везде разная, реакция, соответственно, тоже. Иногда, показывая работы в России, я сталкиваюсь с таким количеством вопросов, что бывает сложно понять, в каком направлении двигаться и что делать.

Особых ожиданий публичной реакции у меня нет. Мой опыт участия в предыдущих выставках показывает, что московский зритель довольно равнодушен.

Но я бы хотел узнать, как они понимают факты, о которых свидетельствует работа «Номера»? Чувствуют ли они свою ответственность в тех вопросах, которые она ставит? При всей многоуровневости и универсальности смыслов этой работы — это номерные знаки конкретных домов, конкретного города, конкретной войны. «О, хорошая работа» — это не реакция. Услышав такие слова где-то в Берлине или в Париже, я мог бы остаться довольным, но, черт возьми, это номерные знаки из Грозного в Москве! Это чья история — ваша, наша или кого-то еще?

Есть пословица: «Не говорите о веревке в присутствии человека, родственник которого был повешен». Оставив правила приличия «братско-дружеской» речи, все же нужно разъяснить — чья веревка и кто вешал. Не для того, чтобы указать пальцем на виновного, а чтобы прочистить гниющие раны, выстроить диалог, проговорить, вернуть себе человечность и найти понимание, как жить дальше.

— А если сравнивать зрителей Москвы и Антверпена, к примеру?

— Мне кажется, не стоит сравнивать, так как везде все разное, но, думаю, там зритель более внимательный. На выставке в Антверпене одна из работ была связана с депортацией чеченцев и ингушей 1944 года. Название видео People of No Consequence (не знаю, как точно перевести на русский — «Люди, не имеющие значения»?). В этой работе приняли участие выжившие свидетели сталинской депортации. Я познакомился и поговорил почти с 400 свидетелями депортации, из которых 119 приняли участие в съемке видео. Это люди в возрасте от 75 до 105 лет. В Бельгии мало кто знает о Чечне, и тем более о событиях 1944-го года. Но на удивление была очень внимательная реакция. Люди как-то очень лично воспринимали эту работу, правильно считывали ее.

Мои работы связаны с Чечней и конкретными моментами ее истории, но через конкретные события, мне кажется, можно посмотреть на историю глобальную. В работе «Волга» реконструирована история о том, как в 1995 году одна семья в количестве 21 человека убегает от одной войны. В 2016 году мы видим, как сотни семей переплывают море, убегая от другой войны.

— В 2015 году у вас была персональная выставка в Грозном. Это было трудно?

— В условиях выстроенной культурной инфраструктуры, которая ограничивается национальными танцами и фольклором, показывать критическое искусство — дело непростое, но однозначно интересное.

— Вы чувствовали, что она там нужна?

— Это была сложная выставка, и сложность заключалась в том, что выставка была нужна. Некоторые посетители вообще впервые столкнулись с современным искусством.

«Область моего интереса — Чечня…»

— Кураторы триеннале в «Гараже» обозначили семь векторов развития современного искусства в России, и один из них можно условно назвать «верность месту, но с этническим компонентом». Вам интересна такая область?

— Семь векторов обозначены в идее и границах выставки, но не в стране. Область моего интереса — Чечня и Кавказ в целом. С Андреем Мизиано, курировавшим вектор «Верность месту», мы давно обсуждаем определенные места и жизнь в них. Мне интересны вопросы наднациональные и универсальные, но вместе с этим — традиции, культура, языки, история этого места и «верность» ему. Верность здесь рассматривается не как что-то абстрактное, а как часть жизни.

Например, у меня есть проект, связанный со старинными чеченскими кувшинами. Это такие металлические кувшины для воды 18-го — начала 20-го века. Есть легенда, что у женщин разного социального статуса были разной формы кувшины. Я выбрал шесть штук, и на острове Мурано мы выдули из очень тонкого стекла их точные копии. Получилась точная форма, но прозрачная, уязвимая и абсолютно лишенная своей первоначальной функции. Если вы нальете в этот стеклянный кувшин воду (для чего он, собственно, изначально и предназначался), то он взорвется.

Моя бабушка во время депортации взяла с собой один из таких кувшинов. Вернувшись обратно, она поставила его на полку. В этот момент традиция, связанная с этим предметом, завершилась (точнее, была уничтожена депортацией, как и многое другое). Мне интересен этот кризис обновления, переживаемый человеком: традиции и старые формы жизни — это одно, а ситуация, диктуемая настоящим временем, — совсем другое.

— Современное искусство — довольно многослойно и стремится к полному стиранию географических границ. На ваш взгляд, может ли оно при этом иметь национальный, этнический характер?

— Оно стремится, но стены границ реальности становятся только выше и прочнее. Оно также стремится к децентрализации, в чем, как мне кажется, достигает большего успеха. Дозы национального и этнического зависят от того, где вы хотите показывать свое искусство — в родном углу или всему миру.

«Я купил свой аттестат за 1500 рублей»

— Кто задает тенденции в искусстве и как это происходит? Иными словами — можно ли вообще отличить настоящее от фальшивки?

— Для кого-то то, что делаю я, может быть фальшивым, ужасным и вообще не искусством. Все дело в самом человеке, на что он выбирает смотреть и во что верить.

— Для вас важно мнение арт-сообщества или важно только то, что вы думаете о своих работах?

— Арт-сообщество — это люди, и мне важно мнение отдельных людей.

— Нужно ли художнику образование?

— Вы имеете в виду, можно ли пойти в университет и научиться быть художником? Мне кажется, нельзя, но подучиться, понять и найти что-то можно. Вот у меня нет академического образования, и даже школьного нет. Я купил свой аттестат за 1500 рублей.

— У вас нет формального образования художника? Нарисовать акварелью что-нибудь, к примеру, сможете?

— Я сейчас пробую рисовать.

— Не имея образования? И как, получается?

— Что-то получается. Ну как, берешь карандаш — и рисуешь. Пока, конечно, это эксперименты для себя, я еще не использовал их в работе.

— Вы учились в колледже дизайна. Какой именно дизайн вы изучали?

— Вспоминаю этот колледж как страшный сон. В начале обучения я сказал, что хочу сделать дипломный проект «Мемориальный комплекс о войне в Чечне», но мне запретили. Я сказал, что если мне не разрешат сделать этот проект, то я сделаю так, что этот мемориал будет стоять во дворе колледжа. Они испугались террористических наклонностей моего богатого художественного мышления и вызвали ФСБ, их люди периодически меня допрашивали.

Я изучал ландшафтный дизайн и архитектуру.

— Полезные знания?

— Мы заканчиваем строительство дома по моему проекту, который я нарисовал в 18 лет. Знаний было не так много, но дом вроде стоит. Сейчас думаю, как лучше разбить сад. Так что — полезные.

— Но вы сейчас учитесь где-то?

— Да. Последний год живу между Грозным и Гентом (Бельгия. — Ред.), где прохожу образовательную программу в Высшей школе изящных искусств. Там нет лекций, но у художника есть своя студия. В студию приходят люди: кураторы, директора музеев, теоретики искусства из разных стран — и разговаривают с тобой обо всем. Раз в год там проходят Дни открытых студий. Так что все время находишься в артистической среде, сталкиваешься с совершенно разными художественными практиками и точками зрения на свою работу.

— Как думаете, вы могли бы организовать что-то подобное в Грозном?

— Для такой формы у нас пока нет содержания, но в будущем я хочу создать что-то похожее. Начало, можно сказать, уже положено. Мы с директором Национальной библиотеки формируем отдел литературы по современному искусству. «Гараж» сделал нам прекрасный подарок — все каталоги и книги своей издательской программы. Сейчас нам еще должны передать книги из одного фонда Барселоны и из Берлина. В Чечне очень много талантливых людей, которым просто нужно выйти за рамки собственной головы, понять, чем они хотят заниматься.

— Выйти за рамки головы — необходимое условие?

— Для меня — да. Попытка понять и узнать другого позволяет глубже и лучше увидеть себя.

«Что чувствую? Радость, что закончил и не убил никого»

— Ваше любимое место на земле (или, как сейчас принято говорить, «место силы»)?

— Нохчийчоь (Чечня. — Ред.).

— А постоянный источник вдохновения есть?

— Нет.

— Вы читаете рецензии на свои проекты?

— Иногда читаю.

— Когда ваша работа готова, что вы чувствуете, глядя на нее? К примеру, вот эта, выставленная в «Гараже», с номерами домов?

— Радость, что закончил и не убил никого.

— О художниках пишут «один из самых известных», или «один из самых прославленных», или «один из самых знаменитых» — вы к каким бы себя отнесли, если бы это было в вашей власти?

— Это все субъективные формулировки, как и сама известность и слава. Меня это совершенно не волнует. Отнес бы в категорию «самых нетенденциозных и немодных».

— Успех для вас не важен? Чтобы человек слышал вашу фамилию и понимал, что речь идет о художнике Гайсумове.

— Как писал Пастернак, «цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех». В Брюсселе на одном мероприятии министр юстиции Бельгии Коен Генс говорил при мне о моей работе, не зная, что она моя. И когда я сказал, что я — автор, он ответил: «А, это вы! Извините, но я помню работу, а не имя и лицо художника» — это мне понравилось.

— Должен ли художник думать о коммерческой стороне вопроса?

— Конечно! В первую очередь нужно думать, можно ли продать, и желательно подороже, тогда все пойдет как надо!

Патимат Магомедова

Рубрики

О ПРОЕКТЕ

«Первые лица Кавказа» — специальный проект портала «Это Кавказ» и информационного агентства ТАСС. В интервью с видными представителями региона — руководителями органов власти, главами крупнейших корпораций и компаний, лидерами общественного мнения, со всеми, кто действительно первый в своем деле, — мы говорим о главном: о жизни, о ценностях, о мыслях, о чувствах — обо всем, что не попадает в официальные отчеты, о самом личном и сокровенном.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ
В других СМИ
Еженедельная
рассылка