{{$root.pageTitleShort}}

Грозный. 451 градус по Фаренгейту

Чаще всего в главной библиотеке Чечни спрашивают антиутопию Оруэлла «1984» и газеты 1992−1995 годов. Посетителям мало что могут предложить — почти все сгорело. Но многое могут рассказать
2538

Когда я в 2013 году впервые собирался в Грозный, автостопщики рекомендовали останавливаться в библиотеке. Странное массивное здание в центре города еще не было открыто, но уже принимало гостей. Три года спустя я услышал схожий совет от американского ученого. Разгадка единодушия столь непохожих людей одна — Сацита Исраилова, директор библиотеки. К ней каждый день обращаются самые разные незнакомцы.

— Мой мобильный указан прямо на сайте, — поясняет она, когда нашу беседу прерывает очередной звонок.

Одну за другой директор показывает свои драгоценности — потертые, раненые книги, их судьба подчас драматичнее содержания. Писатель, которого частая гостья библиотеки спасала от голода, ошибался — рукописи горят. Но когда слушаешь воспоминания Сациты, кажется, что из современных стен проступают старые деревянные стеллажи. И «Джен Эйр» побеждает огонь, «Морфология чеченского языка» исцеляется от ран, и миллионы их исчезнувших собратьев рассказывают свои истории.

Не просто бумага

— На войне погибли десятки миллионов книг. Так называемые точечные удары разрушили республиканскую библиотеку, одну из лучших на Северном Кавказе. Фонд 2 700 000 экземпляров. Редкие краеведческие рукописи на арабском. Первые словари, буквари чеченцев. Все было уничтожено. Горящую библиотеку потушить нельзя. Остаются лишь руины и пепел по колено. Сюжет романа «451 градус по Фаренгейту» мы видели воочию. И книги для нас значили не меньше, чем для его героев.

Грозный, февраль 1995 года

Советская система воспитывала нас непрактичными. Чеченки зачитывались «Джен Эйр», «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», «Гордостью и предубеждением». Пусть рассуждают о разнице менталитетов, но это — лучшая литература для пятнадцатилетней девочки, где бы она ни жила. Хотя сейчас больше «Гарри Поттера» любят. С восьмого класса я не вылезала из библиотеки. Здание 1930-х годов — пятиметровые потолки, дубовые стеллажи. Очень величественно. Мне разрешали переносить книги и даже запускали в святая святых — книгохранилище. Через пару лет заведующая предложила работать у них. Я согласилась и ни разу не пожалела. Для меня книга — не просто бумага. За ней я вижу автора, переплетчика, наборщика, верстальщика — огромную армию людей. Поэтому я с удовольствием провожу презентации книг, даже не очень интересных.

Часто рассуждают — XXI век, люди перестанут читать. Но и про театр говорили, что его вытеснит кино. Изменится формат? Ничего страшного. Пергаменты и папирусы тоже остались в прошлом. Библиотекарь — одна из древнейших профессий. Когда-то мы переписывали глиняные таблички. Теперь оцифровываем информацию. Но я уверена — книга выживет. Невозможно все скинуть в интернет.

Библиотека — последний очаг культуры, где работают бессребреники. Я общалась с коллегами в Америке. Такие же люди. Видимо, мы везде одной крови. Чтобы удержать читателя, разве что на голове не стоим. И все равно будущее библиотек туманно… Вы нас берегите. Цените.

Горящая река и неуязвимый бюст

— Библиотека на проспекте Победы обслуживала центр города, элиту. Ярче всех выделялась Тамара Тонтовна Мальсагова, дочь офицера Белой армии и выпускница петербургского Института благородных девиц. Уникальная была женщина. С ярко накрашенными губами и таким же броским лаком. Она носила крепдешиновые платья и высокие каблуки, а меня, молоденькую библиотекаршу, называла милочкой: «Милочка, приличная женщина должна иметь трех любовников: богатого шашлычника, актера и того, кому будет рожать детей».

Грозный, 1964 год

Она была личным секретарем Булгакова и бежала с ним до Чечен-Аула, когда беляки захватили Владикавказ. Вместе ночевали в канаве. После возвращения очень красивый и худой Михаил Афанасьевич в поношенном костюмчике поставил в городском театре спектакль с ней в роли горянки. Вспоминала, что писатель был вечно голодный, она его пирожками кормила.

Тамара Тонтовна назначала в библиотеке свидания таким же интеллигентным бабушкам. Приходила раньше всех. Я ей делала обзор публикаций, а она пересказывала подругам.

Скульптор Сафронов поведал нам про бюст генерала Ермолова (русский военачальник, один из инициаторов Кавказской войны 1818−1864 годов. — Ред.). Его поставили в Грозном после окончания Кавказской войны, одновременно с церковью архангела Михаила. Когда чеченцы в 1957 году вернулись из депортации, памятник взорвали. Ночью скульптора с помощниками вызвали в обком — как хотите, но чтобы утром Ермолов был на месте. Изваяли на скорую руку. Потом генерала залили красками — и опять пришлось восстанавливать. В итоге много-много ермоловских бюстов наделали и быстро их меняли. Сейчас на этом месте хотят разбить сквер и поставить памятник художнику Петру Захарову — чеченскому сироте, воспитанному двоюродным братом Ермолова.

От людей, прошедших Отечественную войну, я слышала, как в октябре 1942 года город горел. Говорили, что грозненскую нефть можно было сразу в танки заливать, такая она была качественная. Ее грузили для фронта из специальных котлованов. Немцы их подожгли. Нефть протекла в Сунжу, и река пылала по всему центру города. Сколько молодых ребят погибло, чтобы Грозный спасти! Он выжил и стал самым красивым на Северном Кавказе.

Лучший трамвай в мире

— Это был город, где я родилась, в первый раз влюбилась, впервые пошла на свидание. Жан Поль Рихтер говорил, что память — единственный рай, из которого нас нельзя изгнать. Но жить в нем нельзя, надо идти дальше. Клены, которые росли перед библиотекой, не обнимешь, в старые кафешки не зайдешь. Город же не просто дома. Он живой. Я застряла в том Грозном. Где выключатели в нынешней библиотеке, не помню, но закрою глаза — и скажу, где они были в той, сгоревшей, где какие книги стояли. Некоторых жителей весь Грозный знал. Например, полковник Исаев. Так он сам себя называл. Этот человек содержал город в порядке. Поправлял мусорные баки. Если кидали сигарету, кричал: «Положи в урну!» По проспекту громыхал трамвай, и он звенел лучше всех трамваев в мире. Летом заведующая отпустит на полчаса погулять, выскочишь — там, где сейчас мечеть, продавали мороженое под огромным зонтом, а чуть дальше, где правительственный комплекс, стояло летнее кафе, его называли Стекляшкой. Алкаши воровали оттуда граненые стаканы для газировки, а официанты их гоняли.

Грозный, 1984 год

Когда началась война, мне было 29. Двух моих племянников убили, друзей, дом почти разрушили. Но самой нереальной потерей было лишиться города. Сидишь и тупо считаешь бомбардировщики — один, два, три… Сколько можно! В первую кампанию мы даже не поняли, что с нами случилось. Вылезаешь из подвала. Шок. Идешь как контуженный. Мой знакомый Муса пришел на пепелище библиотеки и написал на какой-то железке: «Сацита, если ты живая, обязательно меня найди». Очертания города хорошо видны — вот Барский дом, вот Пятый жилстроительства. Тут Стекляшка, тут Детский мир. Но после второй кампании, в начале февраля 2000 года…

Жизнь во сне

— Перед войной мне приснился сон. Я в ту пору носила длинные волосы. Но уже тогда, во сне, я коротко стриженная и бегу. Мне надо открыть какую-то белую дверь. Захожу в дом — все раскидано, вода течет. В магазине товары есть, а продавцов нет. Самое страшное — когда остаешься один. А я ищу эту дверь. Знаю, что там встречу людей. Вижу моего знакомого. Он лежит мертвый, у него стеклянные глаза. Я ему: «Вставай, Айла, вставай!» И покойник говорит: «Иди, уже недалеко». Я добежала, открыла эту дверь. Там были души умерших людей. Папа, дедушка, дядя, брат. Мне надо было войти, чтобы тоже умереть. И во вторую военную кампанию, когда я вышла из подвала, один в один увидела то, что во сне.

После первой войны еще много людей оставалось в городе, а во вторую почти все уехали. Даже собаки исчезли. Помню, зашла на улице Куйбышева в дом. Гробовая тишина. На раме висит окно, и ветер его колышет — тыт-тыт, др-др. Тарковский. Я была худючая, всего 42 килограмма. Ветром уносило. И все же прошагала из Октябрьского района почти четыре километра по пустому городу до Минутки. Даже не помню, как Ханты-Мансийский пост прошла, самый жуткий. Не помню окриков. А на Минутке апокалипсис. Раньше там стояли красивые дома, их называли грузинскими. Ни одного. Пост. Солдат приказывает:

— Покажи руки!

А я дрова колола, они в ссадинах. Спрашивает:

— Где муж?

Я, не задумываясь, отвечаю:

— Воевать ушел.

И сама задаю вопрос:

— Где дома?

— Мы их взорвали.

— Зачем?

— Чтобы вас спасти.

— А надо было спасать меня от этих домов?

Только позже поняла, как рисковала.

Потом, конечно, вышла на работу, в библиотеку для слепых. Она была в доме с подвалами, где прятались люди. Из учреждений культуры библиотеки после войны всегда открывались первыми. Кушать нечего, воды нет, топим этот чертов снег, в тишине — гул самолета, и город, совершенно мертвый город. Люди шли — тыт-тыт, будто то разбитое окно.

Кто-то сказал, что в послевоенном Ленинграде надо ходить на цыпочках и говорить полушепотом. Я то же думаю о Грозном. Его разрушили сильнее, чем Дрезден и Сталинград. В историю города и отец, и сын (Кадыровы. — Ред.), что бы о них ни говорили, войдут как люди, благодаря которым мы больше не видим пустые глазницы вместо окон, груды кирпичей, покореженные деревья. С 1994 года по 2007 здесь были сплошные развалины. Когда зимой выпадал снег, они выглядели не так страшно.

Книги мы собирали по руинам и помойкам — разорванные, простреленные. Однажды искала их в полуразрушенном доме и подо мной рухнула межэтажная плита. Полы провалились. У Радуева (полевой командир Салман Радуев. — Ред.) в штабе была личная библиотека. Я туда зашла — никого нет, а на столе лежит Плутарх, лицом вверх. Его я тоже приволокла сюда.

Зелимхан, сын профессора, приносил в котомке на продажу книги о Кавказе. Его дом разрушили, он жил в подвале и покупал на вырученные деньги продукты для раненой сестры. Потом Зелим пропал.

Люди несли нам все — материалы съездов КПСС, доклады Горбачева. Не смейтесь. Некоторые оказались очень нужными. Я их прячу, никому не даю. Вот сборник «Ленин — друг народов Востока». Нелепое название, да и какой тут восток? Но нет ничего лучше о гражданской войне на Кавказе. Розовые закладки видите? Там упоминается Грозный. Телеграммы: «У нас закончилось оружие, нет боеприпасов. Владимир Ильич, помогите!»; «8 июля из Петровска сообщают — Грозный, отбиваясь от чеченцев, ожидает нападения». Вот «Морфология чеченского языка» Дошериева — пробитая пулей. Курсовая работа, материал о городе… 21 марта 2000 года библиотека приняла первых читателей.

Феникс

— Утраченные фонды невосполнимы. Чечня до сих пор занимает последнее место в России по обеспеченности книгами. Мы пытаемся собрать довоенную литературу о нашем крае. Если не оригиналы, то хотя бы электронные копии. Но даже перечень сделать нелегко: ведь каталоги уничтожены. Нет объективных книг об Ичкерии (самопровозглашенная республика на территории Чечни. — Ред.). Чаще всего сейчас заказывают, как ни парадоксально, газеты с 1992-го по 1995 год. Людям интересен процесс смены власти. К сожалению, и они сгорели, а другие регионы с нами не делятся. Ученые вынуждены ездить в Северную Осетию, Ставропольский край, Дагестан.

В 2013-м открылось новое здание библиотеки — по проекту чеченских архитекторов. С фасада оно похоже на книжные полки, сверху — на открытую книгу. Читателей много. Молодежи родители запрещают ходить по клубам, вот они и собираются здесь. Книг не хватает, ребята свои приносят. Обмениваются. Любят Маркеса, Борхеса. Но больше всего читают «1984» Оруэлла. Создали здесь клуб «Феникс» — по имени птицы, постоянно сгорающей и возрождающейся из пепла.

Мне нравятся чистота и простор нынешнего Грозного. Старый разрастался от крепости хаотично, как Махачкала. Сейчас улицы прямые, ровные, широкие. Но в прежний город я возвращалась с волнением. Ждала, когда в самолете объявят посадку в Грозном. Теперь услышала — и ладно. Мест, где я бродила, больше нет. Трамваи убрали, тополя спилили. Уцелела лишь горстка домов на проспекте. Наверное, поэтому я по десять часов сижу на работе. Собираю фотографии старого города, истории, книги. Умом понимаю: надо писать о новом Грозном. Но пусть это делает тот, кто в нем живет. Нынешний город принадлежит молодым, они его будут любить и защищать.

Недавно к нам приезжал высокий чиновник, с ним — жена. Родом отсюда. Подошла к дому, где жила, собрала землю в карман. Спрашивает: «Можете показать „Столичный“? Я туда на свидания бегала». Я ее привела на тропиночку возле мечети. Тут «Столичный», Вера Николаевна. Здесь стояло ваше кафе.

Владимир Севриновский

Рубрики

О ПРОЕКТЕ

«Первые лица Кавказа» — специальный проект портала «Это Кавказ» и информационного агентства ТАСС. В интервью с видными представителями региона — руководителями органов власти, главами крупнейших корпораций и компаний, лидерами общественного мнения, со всеми, кто действительно первый в своем деле, — мы говорим о главном: о жизни, о ценностях, о мыслях, о чувствах — обо всем, что не попадает в официальные отчеты, о самом личном и сокровенном.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ

Все могут казаки: как ставропольские староверы празднуют свое возвращение в Россию

Жители двух сел на Кавказе до сих пор помнят обычаи казаков петровских времен. Их предки, несмотря на 250 лет жизни за границей, смогли на чужбине сохранить то, что на родине давно забыто
В других СМИ
Еженедельная
рассылка