{{$root.pageTitleShort}}

Времена года Валеры-Немца

Когда-то на Чечени процветал колхоз-миллионер. Сейчас старые здания рушатся, и полузаброшенный остров в Каспийском море постепенно превращается в легенду о самом себе
2844

У Валеры Роота по прозвищу Немец белоснежная шевелюра и младенчески-светлые глаза цвета каспийского неба. Он сидит, ослабший после тяжелой болезни, супруга Лида хлопочет по хозяйству. Говорят вроде оба, но получается монолог: стоит мужу перевести дыхание, жена продолжает оборванную фразу. Истории накатывают и отступают, как морские волны. Захлестывают квартирку на окраине Махачкалы. Одна, другая — и вот уже канули в бездну пестрые обои и клетчатый диван. Горланят чайки, маячит на горизонте дальний берег, таинственный остров Чечень. Посудина с ветхозаветным названием «Шам» рвется сквозь метель к давно исчезнувшему причалу. Плещет хвостом огромная рыба — не то белуга, не то сказочный Левиафан. Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою? Едва ли. Не вытащишь удочкой прошлое, не схватишь его за язык. Потому и не вписываются истории Валеры в наш прозаический мир, цепляются краями. Но поверить в то, что их не было, и вовсе невозможно. Они слишком живые.

Лето

— Я из поволжских немцев, но считаю себя коренным дагестанцем. Еще дед мой тут рыбными промыслами управлял. В конце 1930-х немцев сослали на Урал, и отца тоже, хотя он был здесь одним из первых коммунистов. Родился я в Краснотурьинске, на севере Свердловской области. После войны нас реабилитировали. Вернулись в Махачкалу. Местные ребята в шутку звали меня «товарищ фашист». Познакомился тут с женой. На остров поехали вместе. Она — завмагом, я — водителем ГАЗ-66. Машина, трактор и электростанция — вот и все мое хозяйство. Рыбу-то я и в городе ловил, так что освоился быстро. Тогда на Чечене процветал колхоз-миллионер. Зимой тюленя били, летом едва успевали улов на материк отправлять.

Когда сезон подходит и кефаль идет — море бурлит. Ничто ее не берет. Любая рыба от теплой воды гибнет, а эта чуть ли не в кипятке на мелководье размножается. Чужую икру поедает. Ловить ее тяжело — разве что брезентом. Или двумя сетками. Кефаль преграду чувствует, прыгает — и во второй ряд утыкается. Килька тоже мчит, как лавина, как кисель. Но ее никто не ловит.

На острове в советское время порядок был. Сети запрещенные ставили, но для себя, не на продажу. Могли и осетра погладить чекушечкой. Раньше они такие были здоровые! Кусочками икру пострижешь, засолишь — вообще цимес. Так ее много было, что пропадала — за забор воронам выкидывали. Одной городской бабуле подарили, которая никогда черной икры не видывала. Так она из нее суп для котика сварила.

Осень

— Вроде на острове жили, а зверей хватало. Перебирались через пролив с материка. Во время войны волки из Чечни в Дагестан пошли — собаки не справлялись. Лис было много, енотов, зайцев. А теперь — сплошные шакалы. Как стемнеет — плач, вой…

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Чечень: счастье после конца света
Когда-то здесь жили пираты, потом старообрядцы, теперь — браконьеры. Их заносит песок, обстреливают военные моряки, на них устраивает облавы рыбоохрана. Это остров Чечень, Махачкала, Россия

Осенью утки летят. Деды рассказывали, что раньше на Чечене жил слепой охотник. Целился из дробовика на шорох, на свист крыльев. Человек, понимаешь. Интеллект. А наш зять Валера, хоть и зрячий, отличился не хуже. Тут песок сплошной, и трава-то с трудом проклевывается, и все же он огород устроил. Да какой! Синенькие, помидоры, дыни, арбузы… На Новый год кругом снег, а у него под пленочкой укроп и петрушка свежие. Все дивились. У нас мужчина — есть мужчина. Он только рыбачит, а дом, скотина и дети — на жене. Но Валера это дело любил.

В море он отправлялся с напарницей ему под стать — Анькой Барановой. Та лучше мужиков и рыбу ловила, и сетки чинила. Обычно женщина если и ходит на баркасе, то кухаркой. Но у Аньки не было поддержки мужской. Жила с ребенком и матерью. Сама и хозяйством занималась, и рыбачила, чтобы семью прокормить. Сейчас уже старая. Сетки ставить не может, работает в школе истопником. А Валера до сих пор с морем не расстался. Правда, за здоровье ему пришлось любимым делом заплатить. Раньше-то смолил, как паровоз. Мы к нему приставали: «Бросай курить!» Но он все повода ждал, чтобы новую жизнь начать. Однажды случился ураган. Весь двор вместе с огородом за ночь песком занесло. Коровы по крыше бродили. Глянул на это Валера — и завязал с сигаретами.

Зима

— Зимой торосы на километры стоят. Моряна даст хорошая, восточный ветер прямой, лед на лед залазит — словно дворцы пятиэтажные вокруг острова вырастают. Порой полоса белая на глазах близится, воду закрывает. Однажды едва проскочили на байде — и лед сомкнулся, на сушу полез. Бугры, кусты — все срезает, как ножом. Сила природная. А мы — на мотоцикле от него улепетываем. Бывало, баркас уходил под лед. Смотришь потом — вода зимняя, прозрачная, а корабль — на дне.

Я тогда на старой посудине работал. На борту было написано «СШАМ» — спасательная шлюпка алюминиевая моторная, но попробуй это произнеси, а потому называли ее просто — Шам. Вмещала тридцать человек. Сбоку воздушные отсеки были. С ними корабль непотопляем, но их давно раскурочили, так что, если б захлестнуло, нам этого удовольствия не предвиделось. В таких передрягах бывали! Но выползали. И все же в шторм старались не ходить. Сидели, загорали на материке, в Старотеречном. Случалось, и по неделе.

Был у нас начальник подсобного хозяйства. Я ему сказал — не поеду. Такая волна, с людьми! Ключи бросил. А он не отстает. Надо ему, видите ли, срочно груз доставить. Говорю: ну смотри, возвращаться не буду. Вышли в море. Метель, качка. Сосульки на носу висят. Когда вал подхватывает и потом резко уходит, от скамейки отрываешься. Если впереди другая волна — совсем страшно. Вода хлещет, дизель заливает. Ведром вычерпываем. Если встанем — сразу ко дну. Рулевой трясется, как в эпилепсии. Я кричу: «Иди в море! Курс прямо на волну!», а он боится, правит к берегу. Начальник, наверное, мокрый был не только от воды. А деваться некуда — назад нельзя. Если груженый Шам боком повернуть, моментально утонет. Четыре тонны муки, да еще 15 пассажиров. Островские, наши. 20 сантиметров вода от борта. Носом идти еще можно, иначе — никак. А там еще меляки! Мороз, ветер… Четыре часа так шли вместо обычных сорока минут. Тут нам катер навстречу. «Правильно идем?» — «Правильно! Скоро на остров поворачивайте». А то еще промахнуться могли в метели. Выйти в море — и все. Директор через день очухался, извиняться пришел. Больше с глупыми требованиями не приставал. Хорошо хоть дети всю бурю под брезентом просидели, опасности не видели.

Весна

— Каспийское море — как блюдечко с чаем. Подуй на него с одной стороны — с другой перельется. Первое наводнение на моей памяти случилось, кажется, в 1989 году. Моряна поднялась, а потом сразу, с разворота — северный. Ночью вода пошла. Просыпаемся от того, что волны в стену бьют, к окну подбираются. Выскочила жена за порог, а там уже по пояс. Утка прямо на гнезде плывет. Теленка смыло. Пока вытаскивали животину через заднюю калитку на бугор, совсем про дочку забыли. Она, бедная, сидела в комнате и плакала. Потом супруга спохватилась — там же электрическая печка! Вбежала — шипит, искрит. Тут уж не до раздумий. Будь что будет — плюхнулась в воду и выдернула из розетки. Вскоре по всей деревне свет потушили — боялись, что провода оборвутся, убьет кого. Тогда еще централизованное освещение было, не как сейчас. В темноте надели с директором школы костюмы химзащиты, в которых обычно рыбачили, и пошли по берегу, по дворам — людей выручать. Смотрим — дом, вроде пустой. Кричим: «Теть Мань, ты где?» А она с чердака: «Ничего, сыночки! Я здесь! Ступайте дальше, скоро море уйдет». Старые люди уже знают, что к чему.

К рассвету вода и вправду начала убывать. Мыши плавают, букашки, баллоны газовые, столы. Гляжу — во дворе сазаны возятся. Проплыли под воротами. Кричу сыну: «Женька, поставь доску, чтобы не ушли!» Штук двадцать поймали, и все икряные. До тридцати кило! Разделал, распер палочками и оставил сушиться в сарае. Сестра потом туда заглянула, увидела силуэт здоровый да как завопит: «Кто-то повесился!»

Мы сазанов на бензин у летчиков меняли. А на острове они не котировались. Говорю как-то соседке: «Теть Валь, мы тебе рыбу принесли!» Она: «Ой, спасибо, дай Бог тебе здоровья!» Потом кричит: «Сазан? Это что, рыба? Иди, забери сейчас же». У нее-то красная на уме. Пироги с красной рыбой, соленой капустой и картошкой — это вещь!

Много в тот день добра намокло и уплыло. Когда вода уходит, она все вымывает. Стихия, природа. Но никто не утонул. Выгребли со двора грязь, мальков. А дом особо не пострадал. Быстро высох на жаре. Он у нас из корабельных сосен. Деды с Астрахани возили. Смоляные, ничем их не возьмешь. Когда колхоз развалился и брошенные избы пилили, брус аж звенел. И пах лесом.

Владимир Севриновский

Рубрики

О ПРОЕКТЕ

«Первые лица Кавказа» — специальный проект портала «Это Кавказ» и информационного агентства ТАСС. В интервью с видными представителями региона — руководителями органов власти, главами крупнейших корпораций и компаний, лидерами общественного мнения, со всеми, кто действительно первый в своем деле, — мы говорим о главном: о жизни, о ценностях, о мыслях, о чувствах — обо всем, что не попадает в официальные отчеты, о самом личном и сокровенном.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ
В других СМИ
Еженедельная
рассылка